Сломалось лето пополам...

В сущности, уже не сегодня, далеко не сегодня, в сущности, уже неделю как, но у меня все с запозданием, все в неурочный час, хотя, кто знает, ведь, если я выбираю время, для меня каждый час - урочный, значит, сегодня, сегодня ночью переломилось для меня пополам лето и понеслось под откос, где все наоборот: сначала зелень травы и высокие тени деревьев, потом все ниже, ниже, желтее, тише, мертвее, пока, наконец, не исчезнет все под белым смертным покрывалом, пока земля не станет скалой, а зелень - воспоминанием из другого мира, и это уж в самом низу, в распадке между холмами, в самом глубоком и холодном месте лощины времен года.
День за днем удушливая жара сменяется остервенением ливней, но сегодня дождь, мягко прошуршав по крыше, ушел на кошачьих лапах, а я вдруг заново услышал этот звук, который слышу всегда, но не всегда хочу слышать: тихий назойливый шорох, несмолкающий ни на секунду, ровный, как шум летнего дождя, незаметный нечуткому уху. И смех, и плач можно вообразить в нем при усилии, и молитву, и божбу, и проклятие, и заклинание.
Монотонный шорох песчинок, падающих из одной стеклянной колбы в другую, шепот уходящего времени. У него нет поступи, величавой или зловещей, у него нет бега, у него нет ничего из того бутафорско-ослепительного набора эпитетов, которым его снабжают поэты. Но у него есть этот вкрадчивый шепот, шелковое шевеление на самой границе сознания, то, что громом отдается у меня в ушах и мешает спать по ночам.

Сломалось лето пополам...

В сущности, уже не сегодня, далеко не сегодня, в сущности, уже неделю как, но у меня все с запозданием, все в неурочный час, хотя, кто знает, ведь, если я выбираю время, для меня каждый час - урочный, значит, сегодня, сегодня ночью переломилось для меня пополам лето и понеслось под откос, где все наоборот: сначала зелень травы и высокие тени деревьев, потом все ниже, ниже, желтее, тише, мертвее, пока, наконец, не исчезнет все под белым смертным покрывалом, пока земля не станет скалой, а зелень - воспоминанием из другого мира, и это уж в самом низу, в распадке между холмами, в самом глубоком и холодном месте лощины времен года.
День за днем удушливая жара сменяется остервенением ливней, но сегодня дождь, мягко прошуршав по крыше, ушел на кошачьих лапах, а я вдруг заново услышал этот звук, который слышу всегда, но не всегда хочу слышать: тихий назойливый шорох, несмолкающий ни на секунду, ровный, как шум летнего дождя, незаметный нечуткому уху. И смех, и плач можно вообразить в нем при усилии, и молитву, и божбу, и проклятие, и заклинание.
Монотонный шорох песчинок, падающих из одной стеклянной колбы в другую, шепот уходящего времени. У него нет поступи, величавой или зловещей, у него нет бега, у него нет ничего из того бутафорско-ослепительного набора эпитетов, которым его снабжают поэты. Но у него есть этот вкрадчивый шепот, шелковое шевеление на самой границе сознания, то, что громом отдается у меня в ушах и мешает спать по ночам.