Самое страшное, когда болеют дети и звери

Я держусь.
Капельницы - одна, вторая, третья, первая - в двойном экземпляре, потому что с самой первой он начал блевать, да так, как будто вот-вот вывернется наизнанку, глаза закатывать, слюни мне размазывать по рукаву, тише, мальчик, тише, тебе сегодня все можно, сейчас прибегут и приберут, не обращай внимания, я знаю, что ты чистюля, но сейчас - забудь. Твое дело маленькое: лежи и не сгибай лапу. Не сгибай, не сгибай, я знаю, что ты устал, третий час пошел с капельницами, потерпи еще немного, зато мы будем знать, что с тобой и, может, спасемся, спасемся от этой крови твоей почти черной, так что на анализ пришлось чуть ни пальцами давить, спасемся от этой желчи отвратительной, которой тебя рвет уже вторые сутки подряд, от чумы спасемся, от нее просто необходимо спастись, потому что ты еще ничего, выживешь, а Джерка, ведь восемь месяцев, самый возраст, за день сгорит, мы и не успеем ничего, и вот этого я уже...
Нет, я держусь.
Тихо, тихо, вот, тыкайся мне носом в согнутый локоть, я знаю, ты любишь голову прятать, когда страшно, вот и забирайся, может, даже поспишь немного, нам еще долго сидеть, до-олго, пока анализы не сделают, пока ты не напьешься, как это сказала Оленька, волшебница, попадающая иглой в кошачьи вены: "Сначала, мой дорогой, мы будем за тебя пить, потом - за тебя же писать". Вот, дерни ухом еще раз, пожалуйста, чтобы я знал, что ты жива, Рыба, взмахни руками...
Восемь вечера. Напротив сидит Тигра, всячески пытаясь в голове сложить все те же "чума" и "Джерка" в хоть какой-нибудь вариант "выжить". Все те буквы, которые лишние и которых не хватает, пляшут у нее в глазах, лезут в губы, кусают и дергают за язык. Ждем. Это - складывается. Ждем и следим за капельницей - кончится одна банка, поставим другую.
Девять вечера. Первые анализы, четвертая капельница. Сахар - в разы. По печени - тяжелейший гепатит. Может, все-таки отравление? Из отравления мы тебя вытащим с визгом и хохотом, Рыба, пожалуйста, пусть это будет отравление, это такая ерунда по сравнению с великой французской...
За ширмой вздыхает огромный серый дог. Он тоже под капельницей, у него тоже печень, но еще и сердце, и возраст - для дога это почти смертельное сочетание: сердце, печень и семь лет. Он вздыхает тяжко, как умеют вздыхать только очень большие собаки - всем телом. Его практически принесли на руках, но под капельницей ему полегчало, и он ерзает и вздыхает, время от времени шумно сползая с кушетки то одной, то другой парой лап. Ему не до котов. Коту моему не до собак. Капли в прозрачной трубке как мелкие песчинки в колбе. По одной. С той стороны - жизнь, с этой - смерть. Медленно-меденно клонятся весы, счет идет в нашу пользу, но так медленно.
Десять. Закончили капать. Сидим, ждем уколов. Тигра приволокла что-то съедобное, сама не ест, она не может есть в таком напряжении, а я спокоен, как танк, я спокоен до тех пор, пока я не узнаю результатов некромантического размазывания темной крови по предметному стеклу, и вот тогда уж завою, а сейчас нет, нет, нет, Рыбка, потерпи еще немного, скоро нас отпустят, по-моему, ты спишь, хитрая твоя морда.
Половина одиннадцатого. Не чума. Вообще не инфекция. Острейшее отравление. Не чума. Не-е чу-ума-а-а...
И вот тут я понимаю, что просидел, почти не шевелясь, пять часов кряду, что у меня дико болит спина, что голова раскалывается, что Тигр не ужинал, что все кончилось, не начавшись. Я передаю Робинсона Тигре и пытаюсь встать. Ноги совершенно ватные и одновременно состоят из миллионов маленьких иголок, а между полом и туфлями - упругая воздушная подушка, и еще одна - потоньше - непосредственно в туфлях, и это смешно, это так невыносимо смешно, это так смешно и весело, что капельницы, уколы и строжайшая диета до конца недели кажутся уже такой ерундой по сравнению с великой французской...

Самое страшное, когда болеют дети и звери

Я держусь.
Капельницы - одна, вторая, третья, первая - в двойном экземпляре, потому что с самой первой он начал блевать, да так, как будто вот-вот вывернется наизнанку, глаза закатывать, слюни мне размазывать по рукаву, тише, мальчик, тише, тебе сегодня все можно, сейчас прибегут и приберут, не обращай внимания, я знаю, что ты чистюля, но сейчас - забудь. Твое дело маленькое: лежи и не сгибай лапу. Не сгибай, не сгибай, я знаю, что ты устал, третий час пошел с капельницами, потерпи еще немного, зато мы будем знать, что с тобой и, может, спасемся, спасемся от этой крови твоей почти черной, так что на анализ пришлось чуть ни пальцами давить, спасемся от этой желчи отвратительной, которой тебя рвет уже вторые сутки подряд, от чумы спасемся, от нее просто необходимо спастись, потому что ты еще ничего, выживешь, а Джерка, ведь восемь месяцев, самый возраст, за день сгорит, мы и не успеем ничего, и вот этого я уже...
Нет, я держусь.
Тихо, тихо, вот, тыкайся мне носом в согнутый локоть, я знаю, ты любишь голову прятать, когда страшно, вот и забирайся, может, даже поспишь немного, нам еще долго сидеть, до-олго, пока анализы не сделают, пока ты не напьешься, как это сказала Оленька, волшебница, попадающая иглой в кошачьи вены: "Сначала, мой дорогой, мы будем за тебя пить, потом - за тебя же писать". Вот, дерни ухом еще раз, пожалуйста, чтобы я знал, что ты жива, Рыба, взмахни руками...
Восемь вечера. Напротив сидит Тигра, всячески пытаясь в голове сложить все те же "чума" и "Джерка" в хоть какой-нибудь вариант "выжить". Все те буквы, которые лишние и которых не хватает, пляшут у нее в глазах, лезут в губы, кусают и дергают за язык. Ждем. Это - складывается. Ждем и следим за капельницей - кончится одна банка, поставим другую.
Девять вечера. Первые анализы, четвертая капельница. Сахар - в разы. По печени - тяжелейший гепатит. Может, все-таки отравление? Из отравления мы тебя вытащим с визгом и хохотом, Рыба, пожалуйста, пусть это будет отравление, это такая ерунда по сравнению с великой французской...
За ширмой вздыхает огромный серый дог. Он тоже под капельницей, у него тоже печень, но еще и сердце, и возраст - для дога это почти смертельное сочетание: сердце, печень и семь лет. Он вздыхает тяжко, как умеют вздыхать только очень большие собаки - всем телом. Его практически принесли на руках, но под капельницей ему полегчало, и он ерзает и вздыхает, время от времени шумно сползая с кушетки то одной, то другой парой лап. Ему не до котов. Коту моему не до собак. Капли в прозрачной трубке как мелкие песчинки в колбе. По одной. С той стороны - жизнь, с этой - смерть. Медленно-меденно клонятся весы, счет идет в нашу пользу, но так медленно.
Десять. Закончили капать. Сидим, ждем уколов. Тигра приволокла что-то съедобное, сама не ест, она не может есть в таком напряжении, а я спокоен, как танк, я спокоен до тех пор, пока я не узнаю результатов некромантического размазывания темной крови по предметному стеклу, и вот тогда уж завою, а сейчас нет, нет, нет, Рыбка, потерпи еще немного, скоро нас отпустят, по-моему, ты спишь, хитрая твоя морда.
Половина одиннадцатого. Не чума. Вообще не инфекция. Острейшее отравление. Не чума. Не-е чу-ума-а-а...
И вот тут я понимаю, что просидел, почти не шевелясь, пять часов кряду, что у меня дико болит спина, что голова раскалывается, что Тигр не ужинал, что все кончилось, не начавшись. Я передаю Робинсона Тигре и пытаюсь встать. Ноги совершенно ватные и одновременно состоят из миллионов маленьких иголок, а между полом и туфлями - упругая воздушная подушка, и еще одна - потоньше - непосредственно в туфлях, и это смешно, это так невыносимо смешно, это так смешно и весело, что капельницы, уколы и строжайшая диета до конца недели кажутся уже такой ерундой по сравнению с великой французской...