Отслушамши "Сестру Хаос"

Странное дело - никогда он мне не нравился. Помнится, еще в мои 18, эге, 88 год, Москва вписочная, Москва уже раскачавшаяся, но еще не голодная, хитрая арбатскими двориками, не знающая и имени такого - Церетели, красное вино, гитары, холодрыжина на вписке, как ты, Стрейнджер, к БГ относишься? Плохо я к нему отношусь, не нравится он мне. Не нравится уже или не нравится еще? Да пожалуй что уже. С миру по нитке - в песнях многозначительная невнятица. Вот, притащили "Сестру", пообещал послушать - больше никогда не буду. Смирился было даже со всем альбомом ради последней песни, задела меня чем-то эта вороника, но на предпоследней строчке - ах, что-то засосало мою душу, испугался я, испугался, что знаю слова, без которых этот пафосный бездельник не сможет обойтись - и испортит все. И таки да, получил, чего боялся - мы с тобой одной крови. Тамбовский волк тебе с тобой одной крови, ну как обидно-то... Не удержался, ввернул, и, ввернув, обесценил и заклинание, и хорошую вещь.
И странно наложилось это все на мои гадания последних дней - звезды нынче над Питером морозные и крупные, раскидывай так и эдак, хочешь крестом, хочешь россыпью - почему так весома эта грань? Та, за которой не страшно показаться слабым, не страшно показаться сентиментальным, за которой вообще - не страшно? Почему сильные, взрослые люди никак не могут позволить себе этого, несут какую-то выспренную чушь, если спросить их напрямую, и никогда не осмелятся спокойно ответить "Бог есть любовь". Суетятся, сощуривают глаз, склоняют знакомым жестом голову "А что дгя вас, батенька, есть богь? Что дгя вас есть любогь?". Трусят, ах, как трусят показаться слабее, чем им хочется себя видеть. Тянут и тянут, как могут - наконец подступает старость. Старикам можно все. Можно быть слабыми, можно быть сентиментальными. Можно плакать прилюдно, а не играть желваками. Можно, потому что старость - то же детство, то самое, только никому ничего не надо доказывать уже, а не еще. Какое искушение устроила тогда Родиону бледная девочка, ввергнув его еще на годы в злобный скепсис - конечно, если что-то будешь делать для других, а не для себя, ничего кроме "Пьяный!" никогда не услышишь.
Не по этой ли грани в себе я ношу свой траур столько лет? Как насчет поднять наконец голову и оглядеться?

Отслушамши "Сестру Хаос"

Странное дело - никогда он мне не нравился. Помнится, еще в мои 18, эге, 88 год, Москва вписочная, Москва уже раскачавшаяся, но еще не голодная, хитрая арбатскими двориками, не знающая и имени такого - Церетели, красное вино, гитары, холодрыжина на вписке, как ты, Стрейнджер, к БГ относишься? Плохо я к нему отношусь, не нравится он мне. Не нравится уже или не нравится еще? Да пожалуй что уже. С миру по нитке - в песнях многозначительная невнятица. Вот, притащили "Сестру", пообещал послушать - больше никогда не буду. Смирился было даже со всем альбомом ради последней песни, задела меня чем-то эта вороника, но на предпоследней строчке - ах, что-то засосало мою душу, испугался я, испугался, что знаю слова, без которых этот пафосный бездельник не сможет обойтись - и испортит все. И таки да, получил, чего боялся - мы с тобой одной крови. Тамбовский волк тебе с тобой одной крови, ну как обидно-то... Не удержался, ввернул, и, ввернув, обесценил и заклинание, и хорошую вещь.
И странно наложилось это все на мои гадания последних дней - звезды нынче над Питером морозные и крупные, раскидывай так и эдак, хочешь крестом, хочешь россыпью - почему так весома эта грань? Та, за которой не страшно показаться слабым, не страшно показаться сентиментальным, за которой вообще - не страшно? Почему сильные, взрослые люди никак не могут позволить себе этого, несут какую-то выспренную чушь, если спросить их напрямую, и никогда не осмелятся спокойно ответить "Бог есть любовь". Суетятся, сощуривают глаз, склоняют знакомым жестом голову "А что дгя вас, батенька, есть богь? Что дгя вас есть любогь?". Трусят, ах, как трусят показаться слабее, чем им хочется себя видеть. Тянут и тянут, как могут - наконец подступает старость. Старикам можно все. Можно быть слабыми, можно быть сентиментальными. Можно плакать прилюдно, а не играть желваками. Можно, потому что старость - то же детство, то самое, только никому ничего не надо доказывать уже, а не еще. Какое искушение устроила тогда Родиону бледная девочка, ввергнув его еще на годы в злобный скепсис - конечно, если что-то будешь делать для других, а не для себя, ничего кроме "Пьяный!" никогда не услышишь.
Не по этой ли грани в себе я ношу свой траур столько лет? Как насчет поднять наконец голову и оглядеться?