в середине зимы, когда немного прибавляется света и ветра - не поземкой, этой мертвой кошкой, пришедшей потереться о голые ноги, - а настоящего ветра, звонкого, как удар в стекло,
этот город становится навылет.
словно везде пробиты маленькие отверстия, как лунки, как дырочки от пуль, и в каждой - выход куда-то, ужасно узкий, не пролезть, разве что глазом посмотреть, как в замочную скважину.
и вот когда этим сквозным накрывает с головой, ничего не остается, как снабдить уши музыкой и идти шатающейся девятибалльной походкой по набережным, смотреть, как все бьется и биться самому.
солнце бьется о тучи сверху - пробивает в них полыньи не больше лужицы, иногда просто с пятак, но за ними небо такой высоты и силы, что слепнешь и сквозь эти пятачки.
нева бьется о лед снизу, огромной холодной рыбой, пресным морем, бьется истово - и добивается своего, добивается высоты и силы, заглатывает город прозрачной пастью.
а в городе бьются ледышки на лужах, коленки на асфальте и сердца друг о друга - и не разбиваются, понятное дело, только золотые. все остальное тает и растекается водой, вода кормит Неву, а та уж знает, как взять свое, когда ее начинают кормить разбитым вдребезги. и повсюду звон, везде хруст, особенно под ногами.
если в этом городе не умеешь ходить по воде, ходишь сам по себе, сам по другим, сам по третьим. иду по ковру, идешь, пока врешь, идем, пока врем, а правду сказать - так язык разобьется.
и мокро под курткой. как ни сунешь руку - проверить сердце - все мокро, а уж чем оно истекает, когда все навылет, не так и важно на самом-то деле.
что бы там ни текло, это березовый сок.
потому что весна.
этот город становится навылет.
словно везде пробиты маленькие отверстия, как лунки, как дырочки от пуль, и в каждой - выход куда-то, ужасно узкий, не пролезть, разве что глазом посмотреть, как в замочную скважину.
и вот когда этим сквозным накрывает с головой, ничего не остается, как снабдить уши музыкой и идти шатающейся девятибалльной походкой по набережным, смотреть, как все бьется и биться самому.
солнце бьется о тучи сверху - пробивает в них полыньи не больше лужицы, иногда просто с пятак, но за ними небо такой высоты и силы, что слепнешь и сквозь эти пятачки.
нева бьется о лед снизу, огромной холодной рыбой, пресным морем, бьется истово - и добивается своего, добивается высоты и силы, заглатывает город прозрачной пастью.
а в городе бьются ледышки на лужах, коленки на асфальте и сердца друг о друга - и не разбиваются, понятное дело, только золотые. все остальное тает и растекается водой, вода кормит Неву, а та уж знает, как взять свое, когда ее начинают кормить разбитым вдребезги. и повсюду звон, везде хруст, особенно под ногами.
если в этом городе не умеешь ходить по воде, ходишь сам по себе, сам по другим, сам по третьим. иду по ковру, идешь, пока врешь, идем, пока врем, а правду сказать - так язык разобьется.
и мокро под курткой. как ни сунешь руку - проверить сердце - все мокро, а уж чем оно истекает, когда все навылет, не так и важно на самом-то деле.
что бы там ни текло, это березовый сок.
потому что весна.