Ну-с, поехали

[a_str]

Я хотел знаков - и знаков мне было сполна. Я высвистывал ветер, и то, что я высвистал, легло мне в руки и под ноги, и только одно из них было - дорога. Я съездил в Париж - что ж, мой Принц, Вы были правы, от всего Парижа понадобился мне крохотный остров, да и на том теперь не сыскать следов кострища, где с ужасом и облегчением ворошил уголья Красивый, убеждаясь в очевидном, потому что уже был проклят. И все же, все же. Никакой Париж не стоит той мессы, к которой я поспел в самый разгар субботы, да и помимо того знаки теснились полчищами вокруг меня, и я еще мог выбирать, какому из них последовать, пойти на запах или на звук, на мысль или на ответный свист ветра. Я высвистывал его, он высвистал меня.
И полугода не прошло, как я стоял на той тропе, где кельтский крест - верстовой столб, где неровными буквами высечено: "До могилы апостола Петра в Риме - 970, до могилы апостола Иакова в Сантьяго-де-Компостелла - 1340", - внятным немецким языком, а кому непонятно, может взглянуть ниже и увидеть, увидеть, а не прочесть в книге мистера Стивена Кинга: двенадцать порталов, шесть лучей, и если двигаться от портала Медведя к порталу Черепахи, попадешь туда, куда и следует. С северо-северо-востока на юго-юго-запад. И все на свете служит проклятому Лучу.
И Лев противостоит рыбе, а выдра противостоит Змее.
Это присказка.
Вот сказка.

Воплощение - самоуничижение Бога.
Жак ле Гофф, "Средневековый мир воображаемого"

От креста, кельтского равностороннего креста, сердце которого истекает водой, а подножие стерегут Звери Порталов, и крест есть точка схода всех шести лучей, и один из них стерегут Медведь и Черепаха; от креста на площади, что означает сердце старого города, хотя на самом деле это сердце покоится чуть восточнее, в Доме (der Dom зовут его все, попросту, без чинов, хотя камни его крипты старше императора Константина), в смешном и неуместном барочном алтаре лежит оно, это сердце, прозрачное и желтоватое от времени, Святая Рубашка, сокровище в прозрачном кристалле, но даже если это и не есть одежда с Его плеча, вера и усердие паломников делают ее таковой.
От тяжеловесных башен Porta Negro, воистину эфиопских ворот, города в городе, трехъярусного исполина, в котором нужда была разве что великанам, от всех звонниц и шпилей Трира, от невиданных, вертикальных, как башни, поющих витражей Нотр-Дама де Пари, туда, где стоит этот невесомый монстр, твердо распялив все свои четыре стальные лапы.
Бесконечные лестницы, живое пополам с механизмом, зверь, сонный днем и раскрывающий ночью тысячи красноватых настойчивых глаз, сердце, ровными толчками гонящее кровь и лифты по витым тросам, вереницы гномов, снующие вверх-вних по спиралям ступеней, крылатые невидимые посланцы с вестями отовсюду - высочайшая голубятня, острие иглы, чье тело уходит в землю, ажурная танцплощадка для ангелов, обиталище каменных химер на Ситэ было создано, чтобы рано или поздно появилась ты, но и ты - всего лишь знак, прообраз, вереницы гномов на лестницах омывают меня, как потоки твоей пахнущей машинным маслом крови, я иду им вспять, не считая ступени, потому что в мире нет такого числа, я слушаю, как оглушительно и часто, и в ритм, и в удар, и в красные круги перед моими глазами - бьются мое и ее сердца, мое одно и ее четыре, по одному на каждый лик мира.
Ночью я ухожу по воде, и косые мосты служат мне фонарями. Люди танцуют на набережных, город живет по ночам, но я ухожу, потому что взял то, что принадлежало мне - полдень среди поющих витражей собора и полночь между четырех огненных лап. Венец, лежащий здесь - не мне, им пытались венчать на земное царство (то, что получилось иначе - не людская заслуга), и паломник во мне бормочет слова благодарности за то, что эта чаша - уже отдана в другие руки и выпита. Я ухожу в Трир, чтобы пройти мимо дома Трех Королей и на кельтском кресте прочитать: "До могилы апостола Петра в Риме - 970, до могилы апостола Иакова в Сантьяго-де-Компостелла - 1340".
Я знаю, куда мне идти теперь, яснее сказать было невозможно. Вот пережить бы только эту зиму.