О разнице

Один человек, к которому я отношусь с большим уважением, полюбопотствовал в связи с предыдущим моим постингом, не мудак ли я.
Конечно, мудак.
И вот почему.
Нынче справляли мы день рождения моего тестя, событие славное и семейное. И теща моя, королева всех хоббитских жен, выставляя на стол блюдо с пирожными, пожаловалась, что они не удались (гнусные враки) и что ей пришлось срочно бежать после работы в "Метрополь" и докупаться, чтобы лицом в грязь не ударить.
Надо заметить, что теща моя человек крикливый и вздорный, но чрезвычайно добрый и легко теряющийся перед откровенным хамством.
И вот едет она в метро с сумкой, набитой пирожными, а посему обращается с ней так, будто там саксонский фарфор. И держит ее на свободном месте на сиденье. Входит какая-то тетка, вполне приличная и адекватная с виду тетка, каких полно среди бела дня в метрополитене. Направляется тетка прямо к ней и требует убрать сумку - она хочет сюда сесть. Хорошо, что вы так суетитесь, я переставлю. Нет! - и привизг истерический сразу, - эти места, чтобы сидеть, а не чтобы сумки ставить, а ну, немедленно, покажи, что у тебя там, - а голос уже на пределе человеческого восприятия и вагон начинает оглядываться, - люди добрые, у нее там взрывчатка, она чеченка, я видела-видела-видела, как ей взрывчатку передавали, она щаз всех нас взорвет, держите ее, граждане и соседи!
Граждане и соседи молча начинают расползаться по стенкам и бочком пробираться к выходу. Теща моя пытается отнестись ко всему этому с юмором (чеченка из нее как из сапога пироги) и на классический визг "Милиция!" пожимает плечами и говорит "хорошо, пошли". С повисшей на ее сумке верещащей теткой она выходит из вагона (а люди оглядываются и бочком в строны) и ловит за рукав ближайшего скучающего молодого человека в форме. Тот, скучая, отпускает короткий комментарий "шибзднутая", отцепляет тетку от сумки и считает инцидент исчерпанным.
Как бы не так!
Ах так! - визжит тетка, - вы тут все продались чеченцам! Твари продажные! - (А люди оглядываются.) - Раз вы не хотите ее привлечь, я ее сама убью!
И выхватывает откуда-то здоровенные и острейшие ножницы.
Скучающий молодой человек становится очень проворен и заворачивает ей руку с ножницами за спину одним молниеносным движением - теща моя даже испугаться как следует не успела и только потом всю дорогу думала, а что бы было, если бы молодого человека подвела бы реакция или, скажем, вовсе бы его рядом не случилось. И вот она стоит со своими пирожными в сумке, растерянно смотрит на все это и растерянно спрашивает: "И что мне теперь делать?" Домой идти, да побыстрее, с добродушной хамоватостью отвечает молодой человек, удерживая визжащую сумасшедшую. Идите, идите.
И пошел, и повел прочь, бормоча "шестой случай за два дня".
Мне очень страшно. Все желтые дома этого желтого города давным-давно отправили своих постояльцев на улицы - их не на что содержать. А осень не дремлет. А деньги идут на то, чтобы в который раз перекопать этот несчастный, и без того больной город. А люди - бочком и врассыпную.
Конечно, я мудак, потому что по-прежнему живу в этом несчастном городе. Был бы я не мудак, а хотя бы наполовину еврей, жил бы я в Хайфе, ходил бы вместе со всеми по невыносимо опасным и солнечным улицам и гордился бы своими живыми и мертвыми, гордился бы тем, что самый последний террорист знает, что евреи не вступают в переговоры, а стреляют сразу, сколько бы заложников он ни взял, а пойдет смертником - молча навалятся скопом и удержат, пока толпа не разбежится. Но я не еврей даже на четверть. Я не могу уехать в Хайфу. Мне нечем гордиться. В моем городе нет денег на то, чтобы призреть сумасшедших, хотя в трубу трехсотлетия вылетают миллионы.
Мудак и есть.

О разнице

Один человек, к которому я отношусь с большим уважением, полюбопотствовал в связи с предыдущим моим постингом, не мудак ли я.
Конечно, мудак.
И вот почему.
Нынче справляли мы день рождения моего тестя, событие славное и семейное. И теща моя, королева всех хоббитских жен, выставляя на стол блюдо с пирожными, пожаловалась, что они не удались (гнусные враки) и что ей пришлось срочно бежать после работы в "Метрополь" и докупаться, чтобы лицом в грязь не ударить.
Надо заметить, что теща моя человек крикливый и вздорный, но чрезвычайно добрый и легко теряющийся перед откровенным хамством.
И вот едет она в метро с сумкой, набитой пирожными, а посему обращается с ней так, будто там саксонский фарфор. И держит ее на свободном месте на сиденье. Входит какая-то тетка, вполне приличная и адекватная с виду тетка, каких полно среди бела дня в метрополитене. Направляется тетка прямо к ней и требует убрать сумку - она хочет сюда сесть. Хорошо, что вы так суетитесь, я переставлю. Нет! - и привизг истерический сразу, - эти места, чтобы сидеть, а не чтобы сумки ставить, а ну, немедленно, покажи, что у тебя там, - а голос уже на пределе человеческого восприятия и вагон начинает оглядываться, - люди добрые, у нее там взрывчатка, она чеченка, я видела-видела-видела, как ей взрывчатку передавали, она щаз всех нас взорвет, держите ее, граждане и соседи!
Граждане и соседи молча начинают расползаться по стенкам и бочком пробираться к выходу. Теща моя пытается отнестись ко всему этому с юмором (чеченка из нее как из сапога пироги) и на классический визг "Милиция!" пожимает плечами и говорит "хорошо, пошли". С повисшей на ее сумке верещащей теткой она выходит из вагона (а люди оглядываются и бочком в строны) и ловит за рукав ближайшего скучающего молодого человека в форме. Тот, скучая, отпускает короткий комментарий "шибзднутая", отцепляет тетку от сумки и считает инцидент исчерпанным.
Как бы не так!
Ах так! - визжит тетка, - вы тут все продались чеченцам! Твари продажные! - (А люди оглядываются.) - Раз вы не хотите ее привлечь, я ее сама убью!
И выхватывает откуда-то здоровенные и острейшие ножницы.
Скучающий молодой человек становится очень проворен и заворачивает ей руку с ножницами за спину одним молниеносным движением - теща моя даже испугаться как следует не успела и только потом всю дорогу думала, а что бы было, если бы молодого человека подвела бы реакция или, скажем, вовсе бы его рядом не случилось. И вот она стоит со своими пирожными в сумке, растерянно смотрит на все это и растерянно спрашивает: "И что мне теперь делать?" Домой идти, да побыстрее, с добродушной хамоватостью отвечает молодой человек, удерживая визжащую сумасшедшую. Идите, идите.
И пошел, и повел прочь, бормоча "шестой случай за два дня".
Мне очень страшно. Все желтые дома этого желтого города давным-давно отправили своих постояльцев на улицы - их не на что содержать. А осень не дремлет. А деньги идут на то, чтобы в который раз перекопать этот несчастный, и без того больной город. А люди - бочком и врассыпную.
Конечно, я мудак, потому что по-прежнему живу в этом несчастном городе. Был бы я не мудак, а хотя бы наполовину еврей, жил бы я в Хайфе, ходил бы вместе со всеми по невыносимо опасным и солнечным улицам и гордился бы своими живыми и мертвыми, гордился бы тем, что самый последний террорист знает, что евреи не вступают в переговоры, а стреляют сразу, сколько бы заложников он ни взял, а пойдет смертником - молча навалятся скопом и удержат, пока толпа не разбежится. Но я не еврей даже на четверть. Я не могу уехать в Хайфу. Мне нечем гордиться. В моем городе нет денег на то, чтобы призреть сумасшедших, хотя в трубу трехсотлетия вылетают миллионы.
Мудак и есть.