К юбилею Михаила Врубеля
May. 24th, 2007 06:19 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
a_strВ этом году исполняется 150 лет со дня рождения Врубеля, и я хочу сделать подарок.
Я хочу показать вам его картину, которую вы никогда не видели. Потому что, по сути, ее не существует. Существует эскиз к ней и две ее разрозненные части, одна хранится в Третьяковке, вторая - в Русском и, насколько мне известно, как единое целое они никогда не экспонировались.
К этой картине существует эскиз, и его, наверное, знают почти все, вот он:
Это иллюстрация к "Пророку" Пушкина.
Но существует и картина, огромная, как "Венеция", хотя и не законченная.
Эти две картины существуют отдельно, на двух разрозненных холстах. Верхняя часть, имеющая название "Пророк", экспонируется в Третьяковской галерее. Нижняя - потрет Забеллы-Врубель, - в Русском музее. Портрет этот имеет гриф "не окончен". Более того, под женской фигурой в кресле явно видны следы какой-то записи, сверху просматривается пара рук, внизу - крупные, никак не соразмерные сидящей фигуре стопы ног. Но достаточно свести эти два полотна вместе, чтобы увидеть - портрет жены художника написан поверх нижнего куска "Пророка". Часть полотна - центральная - пропала при перетяжке холста на два разных подрамника, но даже без этого куска и с записью низа видно, насколько грандиозной задумывалась картина.
Датируется она 1898 годом, эскиз к ней - 1899, что, на мой взгляд, ошибка, скорее всего этот эскиз появился раньше картины. По сравнению с эскизом сама композиция не претерпела сильных изменений, практически не изменилась фигура пророка - но сильно изменился серафим. Его жест, поворот головы стали более резкими, почти агрессивными. Впоследствии в большой фронтальной картине фигура серафима вовсе вытеснит пророка, заполнит собой все пространство, станет по-настоящему зловещей - название "Азраил" эта вещь получила еще от современников. Но сейчас речь не о ней.
Михаил Александрович известен своим беспощадным отношением к собственным работам. Еще в период создания иллюстраций к юбилейному изданию Лермонтова им была в порыве недовольства уничтожена прекрасная акварель-эскиз, "Тамара в гробу", то, что дошло до нас - всего лишь кусок большого листа, унесенный и сохраненный Кончаловским. Многократно переписывался "Поверженный" - этому есть множество свидетельств. Но, как мне кажется, у этой картины немного иная судьба.
Эти две картины оказались отраженим двух основных тем тех лет: почти все работы Врубеля этого периода - либо портреты жены, либо эскизы к "Пророку".
И. Е. Ге писала в воспоминаниях:
«Врубель затеял картину “Гензель и Грета”, на которой он изображал Надю и Любатович под видом детей. Надя мне сказала, что если эта картинка удастся, она согласится выйти замуж за Врубеля….
Врубель очень восхищался наружностью и сложением сестры и благодарил мамашу как автора. В наружности сестры не было ничего классического и правильного, и я слышала отзыв, что Врубель выдумал красоту сестры и осуществил в портретах, хотя, по-моему, он часто преувеличивал именно ее недостатки, так как они особенно нравились ему».
По всей видимости, этот портрет можно считать случайным наброском к большому, “в натуральную величину”, как выразилась та же Ге, портрету жены, известному как картина “У камина”.
Вторая тема, которая в эти годы особенно занимает его – пророк. Врубель делает множество эскизов, зарисовок, от безумно-мозаичных, до почти монохромных, в поисках образа серафима и пророка. В итоге остается только сам серафим – беспощадный и отрешенный, настолько связанный с «демонической» серией Врубеля, что с легкой руки современиков часто именуется «Азраилом». Венец у него на волосах в точности повторяет венец «Поверженного», а лицо очень похоже на лицо малолетнего сына Врубеля, вплоть до глаз почти без зрачков и плотно сложенной треугольной «зачьей» губы. Но от «Пророка» остались две детали – лампада и кинжал. Лампада присутствует практически на всех эскизах на эту тему. Она же стала одной из "меток" того, что "Пророк" и "У камина" - одно и то же полотно. Золотое донышко лампады не сразу, но просматривается на фоне лиловых крыльев - ровно под верхней частью. Совпадение складок плаща, фигур и жестов все же не так убедительно, как эта крохотная деталь.
В этой картине как бы слились две темы, одна наложена на другую, как это часто бывало в предыдущие периоды упоенности художника, охваченности его какой-то идеей, когда внезапно, чуть ли не в одночасье, приходит новый образ и перекрестьем ложится на все то, что было сделано за последние дни. Так, по свидетельству Н. А. Прахова, известен случай с гибелью великолепного изображения богоматери в период киевских росписей.
“В Киеве однажды пришел к нам вечером В. М. Васнецов. Поздоровался со всеми и… сказал, обращаясь к моему отцу:
- Адриан, ты эти дни работал все дома, давно не заходил в собор и не видел еще, какую чудесную богоматерь написал на холсте Михаил Александрович. Приходи завтра утром, я тебе покажу, если его еще не будет. Она стоит в крестильне открыто – значит, можно всем смотреть.
Так и условились. На следующее утро отец, по дороге в собор, зашел за Виктором Михайловичем.
Пришли, когда еще никто из художников не работал на лесах. Сторож Степан отворил дверь в крестильню. Мольберт Врубеля был пустой.
…Старик повернул большой подрамник, на котором вместо богородицы гарцевала на рыжем коне цирковая амазонка. Оба так и обмерли от неожиданности.
…Как раз в эту минуту пришел сам автор картины, на которого с упреками обрушился Васнецов:
- Михаил Александрович! Что вы наделали?! Как не пожалели такую прекрасную вещь, что раньше написали на этом холсте!
- Ничего, ничего! – заторопился оправдаться немного смущенный Врубель. – Я напишу другую, еще лучше прежней”.
Конечно же, «другой, еще лучше прежней» богоматери так и не появилось, а пленившая Васнецова вещь погибла безвозвратно. По воспоминаниям того же Прахова, великолепные “Пан” и “Гадалка” также написаны на одном дыхании, под воздействием сильного впечатления: “Прочитав рассказ Анатоля Франса “Святой сатир”, Врубель счистил почти совсем законченный портрет своей жены, оставив только вечерний пейзаж, и написал на том же холсте своего “Сатира”, теперь называемого “Пан”.
В Москве он написал “Цыганку-гадалку”, под впечатлением оперы “Кармен”, поверх заказанного ему портрета Н. И. Мамонтова: “Не могу больше писать ваш портрет, осточертел он мне”, - так откровенно ответил Михаил Александрович изумленному и возмущенному заказчику, пришедшему позировать”. (В. С. Мамонтов. Воспоминания о русских художниках.)
Скорее всего, начатый "Пророк" все же чем-то не устраивал Врубеля. Каким-то образом совместились работа над картиной (обычно это все-таки делается в дневное время) с сидящей вечером у камина женой; свет от пламени настолько заинтересовал Врубеля, что он бросил наполовину сделанную вещь и принялся писать портрет прямо поверх работы. Забеллу-Врубель он рисовал много и страстно, кажется, никогда не уставал от этого процесса. В сущности, в тот же вечер он мог и "располовинить" картину, полный готовности написать ее еще раз, "другую, лучше прежней".
Утверждать наверняка нельзя, но, кажется, верхняя часть еще дописывалась после того, как был отрезан низ. Но, видимо, "располовиненный", серафим уже совершенно перестал занимать художника. Хотя мысль о поясной композиции осталась: имеется карандашный эскиз фигуры серафима в полный рост, с фронтальным разворотом, скругленной "нишей" - и прорисованным поверх прямоугольником, "кадрирующем" изображение именно так, как это потом будет в "Азраиле" (1904 год).
А все же жаль этой вещи, рассеченной надвое. Она была огромна, почти так же велика, как остальные вертикальные панно Врубеля, собору впору. Гигантские, много больше человеческого роста, фигуры. Шесть крыльев, заполняющих собой почти все пространство. Египетский жест руки, пресекающий любые возражения смертного. Вся фигура серафима напоминает рисунок киевского периода: "Ангел с кадилом и свечой", - но как же изменился этот посланец небес за прошедшие годы.
У Врубеля есть серия эскизов, которая носит название "Демон стоящий". Но четвертый демон у художника так и не появился, хотя, на мой взгляд, ему полностью отвечает "Азраил". И все же он, вполне вписывающийся в "стандартные" размеры станковой живописи, не производит такого ошеломляющего впечатления, как это панно, вытянутое в вертикаль, скругленное, словно под оконную нишу. Так легко представить ее в проеме огромого, как готическое, но массивного романского окна - дробленым витражом, со сквозным светом.
Ее не существует. Существуют "Пророк" и портрет-эскиз. И все же - вот она. Та, которой нет и все равно есть.
Теперь вы ее видели.
Я хочу показать вам его картину, которую вы никогда не видели. Потому что, по сути, ее не существует. Существует эскиз к ней и две ее разрозненные части, одна хранится в Третьяковке, вторая - в Русском и, насколько мне известно, как единое целое они никогда не экспонировались.
К этой картине существует эскиз, и его, наверное, знают почти все, вот он:
Это иллюстрация к "Пророку" Пушкина.
Но существует и картина, огромная, как "Венеция", хотя и не законченная.
Эти две картины существуют отдельно, на двух разрозненных холстах. Верхняя часть, имеющая название "Пророк", экспонируется в Третьяковской галерее. Нижняя - потрет Забеллы-Врубель, - в Русском музее. Портрет этот имеет гриф "не окончен". Более того, под женской фигурой в кресле явно видны следы какой-то записи, сверху просматривается пара рук, внизу - крупные, никак не соразмерные сидящей фигуре стопы ног. Но достаточно свести эти два полотна вместе, чтобы увидеть - портрет жены художника написан поверх нижнего куска "Пророка". Часть полотна - центральная - пропала при перетяжке холста на два разных подрамника, но даже без этого куска и с записью низа видно, насколько грандиозной задумывалась картина.
Датируется она 1898 годом, эскиз к ней - 1899, что, на мой взгляд, ошибка, скорее всего этот эскиз появился раньше картины. По сравнению с эскизом сама композиция не претерпела сильных изменений, практически не изменилась фигура пророка - но сильно изменился серафим. Его жест, поворот головы стали более резкими, почти агрессивными. Впоследствии в большой фронтальной картине фигура серафима вовсе вытеснит пророка, заполнит собой все пространство, станет по-настоящему зловещей - название "Азраил" эта вещь получила еще от современников. Но сейчас речь не о ней.
Михаил Александрович известен своим беспощадным отношением к собственным работам. Еще в период создания иллюстраций к юбилейному изданию Лермонтова им была в порыве недовольства уничтожена прекрасная акварель-эскиз, "Тамара в гробу", то, что дошло до нас - всего лишь кусок большого листа, унесенный и сохраненный Кончаловским. Многократно переписывался "Поверженный" - этому есть множество свидетельств. Но, как мне кажется, у этой картины немного иная судьба.
Эти две картины оказались отраженим двух основных тем тех лет: почти все работы Врубеля этого периода - либо портреты жены, либо эскизы к "Пророку".
И. Е. Ге писала в воспоминаниях:
«Врубель затеял картину “Гензель и Грета”, на которой он изображал Надю и Любатович под видом детей. Надя мне сказала, что если эта картинка удастся, она согласится выйти замуж за Врубеля….
Врубель очень восхищался наружностью и сложением сестры и благодарил мамашу как автора. В наружности сестры не было ничего классического и правильного, и я слышала отзыв, что Врубель выдумал красоту сестры и осуществил в портретах, хотя, по-моему, он часто преувеличивал именно ее недостатки, так как они особенно нравились ему».
По всей видимости, этот портрет можно считать случайным наброском к большому, “в натуральную величину”, как выразилась та же Ге, портрету жены, известному как картина “У камина”.
Вторая тема, которая в эти годы особенно занимает его – пророк. Врубель делает множество эскизов, зарисовок, от безумно-мозаичных, до почти монохромных, в поисках образа серафима и пророка. В итоге остается только сам серафим – беспощадный и отрешенный, настолько связанный с «демонической» серией Врубеля, что с легкой руки современиков часто именуется «Азраилом». Венец у него на волосах в точности повторяет венец «Поверженного», а лицо очень похоже на лицо малолетнего сына Врубеля, вплоть до глаз почти без зрачков и плотно сложенной треугольной «зачьей» губы. Но от «Пророка» остались две детали – лампада и кинжал. Лампада присутствует практически на всех эскизах на эту тему. Она же стала одной из "меток" того, что "Пророк" и "У камина" - одно и то же полотно. Золотое донышко лампады не сразу, но просматривается на фоне лиловых крыльев - ровно под верхней частью. Совпадение складок плаща, фигур и жестов все же не так убедительно, как эта крохотная деталь.
В этой картине как бы слились две темы, одна наложена на другую, как это часто бывало в предыдущие периоды упоенности художника, охваченности его какой-то идеей, когда внезапно, чуть ли не в одночасье, приходит новый образ и перекрестьем ложится на все то, что было сделано за последние дни. Так, по свидетельству Н. А. Прахова, известен случай с гибелью великолепного изображения богоматери в период киевских росписей.
“В Киеве однажды пришел к нам вечером В. М. Васнецов. Поздоровался со всеми и… сказал, обращаясь к моему отцу:
- Адриан, ты эти дни работал все дома, давно не заходил в собор и не видел еще, какую чудесную богоматерь написал на холсте Михаил Александрович. Приходи завтра утром, я тебе покажу, если его еще не будет. Она стоит в крестильне открыто – значит, можно всем смотреть.
Так и условились. На следующее утро отец, по дороге в собор, зашел за Виктором Михайловичем.
Пришли, когда еще никто из художников не работал на лесах. Сторож Степан отворил дверь в крестильню. Мольберт Врубеля был пустой.
…Старик повернул большой подрамник, на котором вместо богородицы гарцевала на рыжем коне цирковая амазонка. Оба так и обмерли от неожиданности.
…Как раз в эту минуту пришел сам автор картины, на которого с упреками обрушился Васнецов:
- Михаил Александрович! Что вы наделали?! Как не пожалели такую прекрасную вещь, что раньше написали на этом холсте!
- Ничего, ничего! – заторопился оправдаться немного смущенный Врубель. – Я напишу другую, еще лучше прежней”.
Конечно же, «другой, еще лучше прежней» богоматери так и не появилось, а пленившая Васнецова вещь погибла безвозвратно. По воспоминаниям того же Прахова, великолепные “Пан” и “Гадалка” также написаны на одном дыхании, под воздействием сильного впечатления: “Прочитав рассказ Анатоля Франса “Святой сатир”, Врубель счистил почти совсем законченный портрет своей жены, оставив только вечерний пейзаж, и написал на том же холсте своего “Сатира”, теперь называемого “Пан”.
В Москве он написал “Цыганку-гадалку”, под впечатлением оперы “Кармен”, поверх заказанного ему портрета Н. И. Мамонтова: “Не могу больше писать ваш портрет, осточертел он мне”, - так откровенно ответил Михаил Александрович изумленному и возмущенному заказчику, пришедшему позировать”. (В. С. Мамонтов. Воспоминания о русских художниках.)
Скорее всего, начатый "Пророк" все же чем-то не устраивал Врубеля. Каким-то образом совместились работа над картиной (обычно это все-таки делается в дневное время) с сидящей вечером у камина женой; свет от пламени настолько заинтересовал Врубеля, что он бросил наполовину сделанную вещь и принялся писать портрет прямо поверх работы. Забеллу-Врубель он рисовал много и страстно, кажется, никогда не уставал от этого процесса. В сущности, в тот же вечер он мог и "располовинить" картину, полный готовности написать ее еще раз, "другую, лучше прежней".
Утверждать наверняка нельзя, но, кажется, верхняя часть еще дописывалась после того, как был отрезан низ. Но, видимо, "располовиненный", серафим уже совершенно перестал занимать художника. Хотя мысль о поясной композиции осталась: имеется карандашный эскиз фигуры серафима в полный рост, с фронтальным разворотом, скругленной "нишей" - и прорисованным поверх прямоугольником, "кадрирующем" изображение именно так, как это потом будет в "Азраиле" (1904 год).
А все же жаль этой вещи, рассеченной надвое. Она была огромна, почти так же велика, как остальные вертикальные панно Врубеля, собору впору. Гигантские, много больше человеческого роста, фигуры. Шесть крыльев, заполняющих собой почти все пространство. Египетский жест руки, пресекающий любые возражения смертного. Вся фигура серафима напоминает рисунок киевского периода: "Ангел с кадилом и свечой", - но как же изменился этот посланец небес за прошедшие годы.
У Врубеля есть серия эскизов, которая носит название "Демон стоящий". Но четвертый демон у художника так и не появился, хотя, на мой взгляд, ему полностью отвечает "Азраил". И все же он, вполне вписывающийся в "стандартные" размеры станковой живописи, не производит такого ошеломляющего впечатления, как это панно, вытянутое в вертикаль, скругленное, словно под оконную нишу. Так легко представить ее в проеме огромого, как готическое, но массивного романского окна - дробленым витражом, со сквозным светом.
Ее не существует. Существуют "Пророк" и портрет-эскиз. И все же - вот она. Та, которой нет и все равно есть.
Теперь вы ее видели.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2007-05-24 11:55 am (UTC)я это делал в качестве курсовой на третьем. для моего руководителя, во всяком случае, это был сюрприз :)