день за днем, вернее, за два дня

[a_str]

Утром во вторник бегали в парке, хорошо бегали, до выжимать.
Когда возвращались назад, шли мимо яблони, обнаружили под ней кучу паданцев. Некрупные, невероятно сочные и сладкие яблоки.

яблоки

Юг. Это юг. Можно бегать в парке, а на обратном пути подобрать яблочко, обтереть о футболку и схрупать, жмурясь от удовольствия.
Я помню, когда-то я повторял, как заклинание:
Беспечный, на полдороге
Нарезав лимонов спелых,
Он ими швырялся в воду,
Ее золотою сделав.
Тот вид немыслимой растраты, которая настолько велика, что не может быть ничем, кроме рвущегося наружу ликования - от жары, от солнца, от упоения жизнью. 
И недавно, поднимаясь после дождя по узким дорожкам Летни, я увидел золотую лужу. В углублении в асфальте набралась вода, еще раньше туда нападало желтой переспелой алычи, и теперь она светилась сквозь воду, как золотые монеты.

Солнечные клады на каждом шагу.

А тем временем на Староместской  снова стоят палатки и  пахнет  вкусным, так что даже по жаре слюнки текут.  Бежим выяснять, по какому поводу. Ну и ломоть ветчины с угольев ухватить,  не без того.  И обнаруживаем  - прямо рядом с ветчиной, ага -  еду с надписью "кошер". А потом  -  всякие  мелочи  якобы еврейского быта. А потом - палатку гадалки, с колодой Таро на черном бархате, а потом...
А потом - большущего, примерно в половину оригинала, глиняного Голема.
Две недели Прага будит Голема. Так эти все празднества и называются - "Разбуди Голема".  И делается это весьма активно - вышедший на площадь монашеский хор минут пять дудел, трещал и наяривал на скрипке. Исполнив долг (кто угодно бы проснулся, по-моему), монахи приступили к удовольствию. И пели. Как полагается, а-капелла.

монахи

Толпы туристов бегают от Орлоя до Каменного моста, запихивают за щеку вкусности, роняют мороженое, кидают монетки нищим и музыкантам.
Туристы все разные, а нищие и музыканты - одни и те же.
Низшая каста бессмертных.
Здесь ее полон город. Одного почти всегда можно видеть на Малой площади, близ Орлоя. У него в руках немыслимый инструмент, нечто среднее между волынкой и... такой тренькалкой, с нею часто сидят аксакалы у маленьких одиноких юрт в бескрайней степи. И поет удивительные песни - иногда о той самой бескрайней степи. Он стар и сморщен, и, я думаю, живет в Праге уже много сотен лет.
Уличные музыканты и сумасшедшие. Молочницы. Трубочисты. Бабушки с собачками, у которых вылезла почти вся шерсть и слезятся глаза. Алхимики, стеклодувы. Высушенные временем и ремеслом,  неизменно добродушные,  не слишком разговорчивые.
И Голем.
Знаете, вряд ли он спит.

Originally posted on a-str.vox.com